Проект «Земляки». Сергей Летучий: «Я думал, что меловые горы — это что-то обычное. А потом понял: это наша луганская уникальность»

Когда-то автор этой статьи мечтала написать цикл материалов о — условно говоря — «суперменах» Старобельщины. И чтобы первым в этом цикле стало эссе или очерк о Сергее Летучем. О безбарьерности, о той полосе препятствий, которую ежедневно преодолевает человек с инвалидностью, человек с ограниченными возможностями, с определенными физическими особенностями — на примере Старобельщины, Луганщины и Соединенных Штатов Америки.

Он поступил в музыкальное училище как аккордеонист. Но из-за состояния здоровья через некоторое время просто не смог держать в руках аккордеон. И полностью перешел на гитару – безумными усилиями, безумным трудом. И он признавался: «После этого еще года два мне даже физически хотелось взять в руки аккордеон». С тех пор прошло немало лет, все коренным образом изменилось, и, кажется, об этой детали биографии Сергея напоминаю читателям — да и самому Сергею — только я…

Далее — в основном прямая речь Сергея. И жаль, что печатный текст не передает его интонаций.

О раннем детстве

«Я родом из города Старобельск Луганской области. Сейчас живу в Ужгороде. Я музыкант, автор песен, общественный деятель, культурный менеджер, мужчина, украинец...

…Мое первое воспоминание — это примерно тогда, когда мне было три года. Мы едем с мамой на автобусе в село к родственникам, в Калмыковку... Помню, что мне было очень радостно. Наверное, с тех пор я и люблю путешествовать.

…До школы мой день начинался с того, что я шел в детский сад — мама меня туда водила. Кажется, он назывался «Звездочка» или как-то так. Что мы там делали? Бегали, играли во что-то. Помню, еще какие-то задания выполняли – сорняки вырывали, например. Я был очень общительным, поэтому у меня там были друзья: мы общались, играли, бегали. Конкретно игры уже не вспомню – кажется, «ладки» или что-то в этом роде.

…В детстве у меня была игрушка — «Старик Хоттабич». Резиновый. С длинной белой бородой. Кажется, сине-белого или просто синего цвета. И вот отец говорил мне, что Хоттабич не умеет говорить по-русски. Поэтому первым языком, на котором я говорил, был украинский.

Вообще отец родом из Калмыковки — там жили мой дедушка, бабушка, родственники. В селе в основном говорили на украинском, а в городе — на русском. Отец говорил на украинском, мама — на русском. Как-то так сложилось. Язык, на котором я в основном общался в школе, дома и с друзьями, — это был русский. Хотя… Я бы сказал, что это был такой суржик».

О борще слобожанского цвета

«Если говорить о вещах, которые имеют особое значение для семьи, — точно знаю, что это икона Божией Матери — еще от прабабушки, а может, и раньше. К сожалению, она осталась в Луганской области, под оккупацией. Это очень старая икона.

Еще помню дедушкину ложку — кажется, серебряную.

Фотографии… У отца было хобби — фотография. И у него осталось много интересных, забавных снимков — еще черно-белых, на бумаге, с детства. Они тоже, к сожалению, остались там, в оккупации.

Семейные рецепты… Ой, что же вспомнить… Зеленый борщ! Мама готовила его по-особенному — ее, кажется, научила еще бабушка. Потом борщ… Обычный. Я сейчас живу в Закарпатье — здесь его готовят такой, более свекольного цвета. А у нас, в Луганской области, борщ был более красный, томатный.

И вот меня здесь, на Закарпатье, угостили борщом – одна бабушка, тоже переселенка из Луганщины. И он был именно того, нашего цвета. Вкус, может, не кардинально другой, но этот цвет… слобожанский. И для меня это стало чем-то очень близким, родным. Мне важен этот цвет борща.

Что еще… А, такое у нас было – «Наполеон», медовик. Но они совсем не такие, как в магазинах. Это какие-то семейные рецепты, от бабушки. Я больше нигде такого не пробовал. Тот медовик — он вроде бы медовик, но совсем другой, чем в кафе или магазинах. И «Наполеон» — тоже другие коржи… Это тоже такая традиция, которая передалась. И я просто нигде не могу найти такого вкуса, как готовит мама. Это что-то наше, семейное».

О шоке на кладбище

«Что касается традиций — ну, конечно, кутю готовить, посевать, Маланка… Вообще — готовить кутю.

Здесь, в Закарпатье, например, на Пасху не ходят на кладбище и не едят там. Раньше я думал, что все так делают – приходят, поминают, едят… Но когда ко мне в Старобельск приехали друзья из Закарпатья, мы поехали в мое село, к родственникам. И они меня спросили: «А что это у вас на кладбище – столы, скамейки?»

Я говорю: ну как же, чтобы поминать родственников.

Для них это был шок. Настоящий шок — что на кладбище едят, что там вспоминают истории, что могут даже радоваться, смеяться! И что родственники все вместе собираются.

У нас почему-то так было: в селе собирались в последний день, а в городе — в первый. Поэтому я сначала был в городе — мы там собирались с родственниками. А уже на седьмой день ехали в деревню».

О речке, меловых горах и каше

«В Старобельске в детстве самым важным местом была, в первую очередь, речка. Это самое главное. Айдар. И парк — я считаю, что в Старобельске был самый красивый парк в Луганской области на тот момент. Сейчас оккупанты его переделали, фактически уничтожили эту память.

Роща в Старобельске… Деревья, абрикосы – это тоже для меня важно.

Меловые горы. Раньше я думал, что это что-то обычное, но потом понял, что это наша уникальность. Не везде есть такие горы. Мы с друзьями любили ходить туда – просто говорили: «на гору». Там варили кашу.

Кстати, это тоже традиция. В Старобельске была такая традиция — «ходить на кашу». Летом хотя бы раз нужно было пойти: либо в рощу, либо в «Шервуд» — у нас был такой парк, мы его так называли — и сварить кашу.

На Закарпатье не варят кашу… Они не знают, что это такое. Они варят бограч. Наша каша – кулеш – для них это необычно.

Мы ходили с друзьями на меловые горы, варили эту кашу: берешь котелок, дрова, разжигаешь огонь. Ингредиенты простые: пшено, картофель, морковь, лук. Мясо или тушенка. Зелень. Кто-то ещё добавляет сало, болгарский перец. В конце можно вбить сырые яйца. Специи — классика: перец горошком, лавровый лист, соль. И обязательно — в конце берешь полено из костра и прямо в кашу: шшшшш… Тогда появляется тот самый запах.

Помню одну историю: спускались с горы, у меня был рюкзак с котелком. Один друг шел впереди, другой — сзади. Иду, и вдруг слышу какой-то шум. Оборачиваюсь — а мой друг катится с горы, сбивает меня, и мы уже вдвоем катимся вниз. А я с рюкзаком, как черепаха: тудудук-тудудук-тудудук… В результате все в мелу. Разделись до трусов, немного обтерлись водой — ведь рядом река.

…Это вообще невероятное место: река, меловые горы, да еще и лес на них, и оттуда видно город.

Уже во взрослом возрасте я ходил туда один. Забирался куда-то в лес, разжигал костер, запекал картошку, заваривал чай. Брал с собой только нож — и мог так бродить часами: туда-сюда, а уже пять часов прошло».

О "войнушке", пяти собаках и монашке з метлой

«У нас была воинская часть возле монастыря. И мы там любили играть в «войнушки». Нас сторож постоянно гонял. Там еще пять собак было. Но мы все равно туда лазили. Сооружали себе какие-то препятствия, чтобы где-то пролезть, залезть...

Помню, были такие пистолеты на пульках – и мы с ними играли. Мы там еще немного что-то воровали – стекло снимали, стекловату, какие-то штуки. Но для нас это было как приключение.

И вот однажды сторож натравил на нас пять собак. Мы убегаем, перелезаем через забор. Я помню этот забор: с одной стороны не очень высокий, но все равно нужно было хорошо подпрыгнуть — прямо такая физкультура. А с другой стороны — очень высокий, и там рос дикий виноград, мы по нему спускались.

Друзья уже перепрыгнули, я тоже залез — и вижу, что милиция идет по дороге. Я тогда спрятался прямо на заборе, он был каменный, и начал ползти ближе к монастырю. Думаю: сейчас пройдут — и я слезу.

И тут слышу — в меня летят камешки: один, второй, третий. Поднимаю голову — а там монашка с метлой. Как начала меня бить. Я с того забора быстро спустился, а друзья сидят, будто они ни при чем.

Вот такое было детство. Веселое.

Мы много играли в мяч, в «квадрат». Прямо постоянно. Это было в первой школе — потом она стала гимназией, где я учился. Мы там играли в «квадрат» бесконечно.

Мяч для меня вообще был чем-то особенным в детстве. Мама — тренер по волейболу, поэтому мяч у меня был всегда. Я, по сути, вырос с мячом.

Еще устраивали себе что-то вроде «бега с препятствиями». У нас в школе была «крепость» — так мы ее называли.

Но не только дрались — там ещё играли в «ладки», лазали, бегали. А «крепость» была опасной: сверху были такие неровные выступы, как в настоящих крепостях. Мы по ним бегали, падали, кто-то разбивал головы… Вспоминаю детство и вообще не понимаю — как я выжил?

Мы много хулиганили. У нас это называлось «шухарить». Типа: «Пойдем шухарить?» — «Да пошли». Развлекались, как могли.

И ещё важное место — музыкальная школа. Я ходил туда с детства: аккордеон, гитара. Ходил на всё, что можно — сольфеджио, музыкальная литература, даже церковный хор… Когда меня в детстве пригласили туда, отец сказал: «Иди, научишься по нотам петь». Хе-хе-хе… И действительно, это мне помогло.

Потом я взял еще один инструмент – гитару, ходил в ансамбль. В итоге музыкальную школу закончил по аккордеону и гитаре. В последний год еще ходил в оркестр.

Короче, спорт и музыка… Точнее — музыка и спорт всегда шли рядом со мной. Папа — музыкант, мама — тренер по волейболу. И как-то так все и сложилось…

Папа, кстати, хотя и музыкант, но мастер на все руки — мог все починить. И строительство, и радиотехника. Очень любил читать.

Вообще я почти не сидел дома: то борьба, то бокс, то волейбол, то еще что-то. Гаджетов тогда не было, приставку мне не покупали. И как-то все детство прошло на улице».

***

Кстати, в последнее время Сергей, которому часто приходилось передвигаться в колесном кресле и даже публично тестировать на нем доступность родного Старобельска, иногда неделями живет в палатке в горах — без всякого кресла… И продолжает сочинять музыку.